На главную
Сегодня: Поиск:
 
На главную Написать письмо Добавить в Избранное Карта сайта  
Новости

Концепция Первого Международного форума «ЭКОПОЛИС – МОДЕЛЬ БУДУЩЕГО»



Из приветствий и писем центральных и региональных органов законодательной и исполнительной власти по проводимым мероприятиям Программы МОЭФ



Экология духа *Стихотворения




 

Экология духа *Стихотворения

               Федор Метлицкий                     

   

   Родина всех

________________________________

 

Это юность моя – неприкаянным уютом кафе

 

*

Жизнь моя началась,

как замысел вечности – с моря,

где жило первобытное племя, -

пароходом, засевшим на скалах подводных,

и на берегу – дарами банок с томатной пастой,

и стеклянных шаров от сетей.                            

 

*

Слепь в окно – мое утро, начало,

Словно жизни солнечный  ток.

Что же было со мной, что же стало?

Как туманен болезни исток!

Я окраину помню беспамятную,

Где лишь небо да море одно,

И касание босыми пятками

Тротуара – скорее в кино!

В забытьи безмятежном и пыльном

Городок, что бывает лишь раз,-

Не оно ль позволяет забыть нам

Мир, историю и лагеря?

Вот и школа, проста, как и время,

В нем барак, красногалстучный пыл,

И любовь… Почему перед всеми

Это робкое пламя гасил?

Вот и юность, такая отчаянная,

Как отвергнутая любовь,

Перед массовым одичанием

Так хотела остаться собой!

 

                                       *

Я вспоминаю: уже в начале

Надлом в душе, где холод повис.

В портовом городе синие дали –

Призыв – не в ту, что я прожил, жизнь.

Была амнистия. С парохода,

Из темных трюмов лились «зэка».

Не стало в городе вдруг прохода –

Ах, уголовный голодный оскал!

А наши, дружные, с ремзавода,

За железяки тоже взялись.

Фанаты били, резали с ходу,

А те, тверезые, злобу жгли.

Вдруг – автоматчики на фургонах!

Тупою силой – свинцом по врагу.

Закон незыблем – и уж в загонах

Рабы зализывали свой разгул.

Мы, дети ледового света челюскинцев,

Сновали меж штабелями в порту,-

Лежал там кто-то в рванье, без челюсти,

 

*

И во мне был ужас – детской раны,

Когда боль сиротства в нас скулит.

Но всегда был связан с миром ранним

Рода, что спасет и сохранит.

Что же было в год послевоенный?

Мой побег из дома – в никуда,

Чтоб в семье хватило хлеба – ели,

И не умирали никогда.

И детдом – жестокий мир и взрослый

Дал мне выжить, смерти вопреки.

Время нас не бросило в сиротство,

Пусть и кто-то отнимал пайки.

 

                          +

Что же  было? Затопленным светом,

Светом  бухты, где нету утрат,

Небывало светило мне детство,

И сомненьям была не пора.

Там  портовые краны гремели –

Незнакомый, пугающий гром.

Может быть, то железное время

Испугало на долгий  срок.

Но была довоенная ясность

Нашей школы на склоне горы.

Чистоту  отжатую классиков

Нам  привили, от мук их закрыв.

И была любовь, слишком ранняя,

Первозданной, такой чистоты,

Что не может выжить, отравлена

Неотзывчивым веком простым.

 

Вокзал

Я транзитник – я так устал от провинций гнетущих

Ясных идей, что нахватался навек,

Боли утрат, что не заменят тщедушное

Племя, и не зажжет спасительный свет.

Здравствуй, гулкий вокзал, -

откуда здесь запахи угля,

С детства бездомного мне открывавшие мир?

Как беззащитная юность ждала иного посула,

Чтобы исчезла бездомность между людьми.

 

               Отец

Где он провел свои сумерки жизни?

Пригнут какой болезнью генов –

В необратимых мутациях?

Всей первобытной окраиной –

Без дна, без истории,

Что оказалась средь лагерной стыни –

Розами сада в концлагере.

                          ___

Как же вам рассказать, что родился далеко,

Там, меж небом и морем, была простота

Довоенной маевки у речки с осокой,

И оттуда – и вера, и маята.

Как же вам объяснить небывалую музыку

Той земли, где у яблонь «райских» стоял,

Дикарей затерянных долгую муку

Той далекой провинции – мглы бытия.

                          ____

Я приехал туда, где родители жили,

На краю земли, и родина вмиг

Смертью мамы пределы свои обнажила,

И отец состарился сразу и сник.

После похорон – в речке, как в детстве, я плавал,

Буруны подпрыгивали по камням.

Тело сына, забыв обо всем, ликовало,

И отец - так странно! смотрел на меня.

 

                           *

Это юность моя – неприкаянным уютом кафе,

За потертым столиком гибельных ожиданий.

Как там хрупки дружбы в сиянии сфер,

И решается жизнь – прямо здесь,

в нетерпении жадном.

Там,  напротив – тревожным грядущим

наш институт,

Мы с друзьями в кафе – открыты новому веку.

Ничего не известно – здесь чувства растут

Так подобные беззаботному новому ветру.

 

               Братья

В холодное небо бездомно смотрел 

Эпоха войны в нем темнела жестоко.

Я знал – надо жить, для неведомых дел,

Теплушкой продленья  несомый к востоку.

И поезд разорванных вер уходил

В какие-то трудные снова начала.

И одинокий, с сиротством в груди,

Не знал, обрету ли я, что потерялось.

И лишь через многие годы нашел

Я брата – что ожило в замкнутом сердце?

(Так жить было легче, и хорошо

В душевной грубости отсидеться).

Откуда же слезы? И вновь, как тогда,

Я в прежней семье моей не разделенной,

И не умирала во мне никогда,

А только – не верил в ее возвращенье.

 

               Родная кровь

Что-то темное встало теперь между нами,

Хоть родная кровь еще что-то таит,

Как дитя не рожденное в ожиданье,

И не знали его, но боль бередит.

Мы на грани меж светом и тенью предстали

Расколовшихся, разлученных тех лет.

Как давно, и как долго они не срастались,

Все томили, теперь почти отболев.

Наши корни уже разрознены временем,

И не вспомнить счастье небывалой семьи,

Что могло бы шуметь в ином измерении,

Где разлук не бывает, сердечной зимы.

 

                      *

Материнским теплом

Моя родина вечно у сердца

Краем, где над городом

море во мгле.

Все, что было потом –

отлученье  безверца,

Жизнь лимитчика,

тяжесть несущего по земле.

Но всплывает родина –

средиземным своим побережьем,

Словно в ней источник один –

материнская даль.

Только в ней окунусь,

и снова выявлюсь прежним,

Средиземной надеждой,

густой,

как в начале начал.

              

          На рынке

Поражают свежестью розовой туши,

Веселят роскошно парные куски.

Поросята белы, окровавлены уши, -

Как христосики, сняты с крестов – на лотки.

Чье-то мясо хваля: хорошо от склероза!

В шубах пара прошла, как будто в броне.

Ни намека сомнения, ни вопроса

(Жизнь в бездумно сосущем чреве – прочней).

Смотрит доченька в страхе: «Как это гадко!»

На костре опаленная шкура бела.

«Поскорее уйдем!»

«Ну что ты, не надо».

И такая боль за родную ожгла!

 

                                      *

Зачем вам знать, как вырывали с кровью

Все прежнее, а без него – не жить,

Чтό  в муке ожиданья в изголовье

Безмерной чернотою оглушит?

Мать, перед тем, как тело уносили –

Какому подотчетная суду? –

Сказала сестрам:

- Чтобы все… красиво, -

На  место  ставя вашу красоту                            

 

*

Я в твою безмятежность каприза

Ухожу, как в иное смотрю.

Разве нет тебя, и с карниза

Я, лунатик, с тобой говорю?

Ты отрезана. Я, как обрубок.

Вот поляны солнечный миг.

Протянула козленочку руку,

И - от рожек наставленных - вскрик.

 

       Измайловский парк

Отошедшая жизнь – наша молодость

У метро – осенним леском.

Твои ножки, не зная о холоде,

Словно в сказке, кружили легко.

Странно – я в полноте современной

Умираю в том дальнем лесу,

Словно жизнь твою горько, нетленно

За стволами в глубинах несу.

Отчего отпечатаны тропы

Навсегда, в непонятной вине?

Словно умер, и словно не тронут.

И твое бессмертье во мне.

 

               Березовый лес

Мы выходим из улиц в сереньких зданьях,

За киоски из ярких дешевых пластмасс –

В белом снеге березовый лес долгожданный,

В голубом, в паутине вершинной дымясь.

Лес березовый – белый аккорд бесконечный

Лона жизни, откуда силы беру.

Что бы ни было, как бы судьба не калечила,

Белый свет изначально в себе берегу.

 

  В глазах цветные пляски

              

Искусство

Захожу – и вспышка аккордами красок!

Оживают пейзажи безбольной страны.

Исчезает с лиц открытых бесстрастие

И в доверии души обнажены.

Выхожу – и улица в ярком цветении.

Но проходит минута – окрестность уже

Вновь тускнеет в загадочном осложнении,

В равнодушии толп снова трудно душе.

 

                                      *

Эти залы  уводят в дикие сини

Вечных далей степных и низеньких гор.

Там, в народе ином – первозданные силы,

И начала его неведом простор.

Как безмерна она, эта нация малая,

В гулком, свежем утре вечных равнин,

Между гор в загадочном блеске Байкала,

В дивном свете холодном Гэсэра страны.

В грубошерстных, темных ее гобеленах

Скачут кони цельной, суровой страны,

В керамических формах простых обожженных –

Островерхие шапки эстетик иных.

 

Ковры

Как скуден свет - затерянность нанайцев

В земле шаманских мифов и легенд!

И солнце на коврах упорной нации

Из шкуры нерпы, золотистых лент.

Неодолимей жизнь - в суровом блеске,

В народа одиночестве, вдали

Дорог истории, но светит резко

Вся драма одолений той земли.

Как светит солнце нерпичьим мерцаньем,

Непобедимой жизнью, сжатой в бой!

И так спокойно знать народ тот ранний

И жить его неведомой семьей.

 

               *

Как и не было грусти!

- Разве пора?

Дымковские игрушки -

Яр, нетронут рай.

Женихи, невесты

Пялят точки-глаза -

Пули жизни тесной,

Без сомнений телеса.

Всех желаний веер,

Спектром жизнь ярка,

В животворной вере

Феерия индюка.

 

Старушки   

На выставке комнатных нежных

Растений – старушек душа

Вся светится в спорах прилежных -

Судьбы утончившийся жар.

Белопероне капельная,

Калерия, флоксы в саду.

Цветное вечное пение –

Бессмертье не выцветших душ.

 

                                      *

Художники-бородачи чудны,

Их опасаюсь, избранно смотрящих.

Но вот – пейзаж игрушечной страны!

Ее, как нашу душу, создал пращур.

Игрушкой в пятнах – весь заляпан, холст

Мой дух в наивность первых вер уводит, -

В том месте небывалом  я не гость,

Здесь все, чего хотел бы на исходе.      

 

Бабка-художница

Трагедия судьбы – избенки нищей.

Великое терпение и глад.

Там вырвано родное – в то огнище

Ушел - пресветлым утром! - муж-солдат.

Там бабы Любы время отшумело.

А нынешние – пуст и чужд их взгляд.

Кого б рядком – для слова, не для дела,

Ведь ей не много надо – был бы рад.

Какое ей богатство – серебристый

Туман над речкой, где стояла с ним,

И травы изумрудные, и чистый

Зеленый гнется лес – из той весны!

И снова силы юные, как прежде,

И прожитых годов как будто нет,

И краски ль это, или взлет надежды

В последней и томящей тишине?

 

                    *

         Где-то в северной глухомани -

Опустевший, в зиянье окон

В веке нашем антигуманном

Гибнет русский наш Парфенон.

Староверский храм непокорный,

Не для пользы, а для души,

Проносил сквозь столетия гордо

Веру в новую чистую жизнь.

Предрешен канцелярской бумагой

И покорен смирившийся люд.

Но всегда в непонятной отваге

В нем чудесные силы встают.

Вот студент, искавший опоры,

Поняв плотницкую чистоту,

Взялся методом переборок

Воскресить былую мечту.

Пусть и долго это, и скудно,

И испуг, и зависть порой,

Но стоит там храм неподкупный

С той поры в глухомани лесной.

 

               Книга

До вечера проходит время быстрое –

Дел нерешенных, нервных, и без сдвига,

И – я открыт милейшим бескорыстиям

О древнерусской живописи книги.

Там открывают воздуха санкири

И панагий заветные даренья,

И я в златом и не погибшем мире,

Не выжженным татарским злом забвенья.

Что в древнем торжестве литого золота

Таким освобождением – на душу?

Как будто жизнь в нем светит не расколото,

И потому сейчас он так нам нужен.

               Молебен

Роскошь отсвечивающего иконостаса,

Пышное золото – это ли рай?

Боже (кто знает?), спаси эту массу,

Выведи в твой поражающий край!

«Князя Игоря» ли декорации,

В оперном – родина подлинных чувств?

Древней ли веры в спасение краски?

Черные братья – уже чересчур.

Что за мистерия – не для игры там

Души в надежду всерьез вовлекла?

Спор философский не кончен – открыта

Тайне душа и в грядущих веках.

 

 

  СЦЕПЛЕНЬЕ БЕЗ БОГА

                  (Конец Империи)      

 

Глушит тупик заседанья слепящий,

Бодрый, всем миром оправдан и строг.

Как его решенья блестящи -

Всем отчужденьем логических строк!

Мы так спокойны в их ослепленье,

Точно в них судьбы определены.

Но - оседают в папках, как в плене,

А за окном - перемены страшны.

Но пропадает бессмыслица века,

Вновь в заседаниях - цель нам ясна.

Снова решения - новая веха,

И невдомек нам пути глубина.

 

                                      *

Сочиняю решенья – привычное дело.

Странна логики страсть – глубину охватить.

Жизни всей диктовать, до темных пределов,

Беспощадно их подчинив, доходить.

Но сырая где-то жизнь необъятна.

Как мелка наша логика в грозном пути!

Как ни напрягайся – она неохватна,

Ни ума, ни бумаги не напасти.

 

*

Как будто мир провалился в ведомство,

Все – измерений там нелюдских,

И  в нервной дрожи мы, как подвешены,

Порывы режут там на куски.

Как получилось, что в мире грубом,

Мольбе Спасителя вопреки

Вошли в духовную мясорубку,

И соберем ли в крови куски?

                          

Суд

В обычных комнатах, окрашенных

В чужой зеленоватый тон,

Нет милосердия, и страшен

В устах дознания закон.

 

               Парад

Снова старый полет и величье,

И напыщенный дикторский текст,

Вновь парад – эпохой мистичной

Перед нами, нетронут, протек.

Как же это укоренилось!

И как страшно – разбить тот покой

Возносящего марша, хранимого

Со времен ясной веры простой.

Этот крепкий орешек натуры

Не разбить - до иных катастроф.

Я и сам в непонятной натуге

Облачен в тот бездумный покров.

Что там? Наше детство летящее

Самолетиком красным складным,

В портах кранами, грозно звенящими,

И тяжелым покоем страны.

 

         Проекты памятника победы

Воображение бедное, бедное!

Что с тобой сделали? В сердце стоит

Тысячелетней колонной победной

С Никой, богиней, навязанный вид.

Лезут повсюду строенья парадные –

Взлетами звезд и бетоном скорбей,

И орденами – бездушною радостью,

Даром пустым в обделенной судьбе.

Где же оно, обнаженное зренье

С мясом выдранной жизни моей,

Выдранной жизни всего поколенья

Из ограненной истории всей?

 

               Гении

Я вас узнал  в эпоху идеалов,

Где жили мы в неведенье святом

Ничто чужое в нас не проникало,

Все были скрыты в чистом свете том.

И лишь потом поймем, что в жизни нашей

Откроется вся суть, как ни крути,

Через кого мы прошагали страшно,

Убив ли, затоптав или растлив?

Так Горький Достоевского затюкал,

И не спасла планету красота,

И Маяковский пулей тонко тенькал

По стенке храма, золоту креста.

Бил по Булгакову матрос Вишневский,

И Мандельштама отряхнули с ног,

Полдневно-средиземного пришельца

Полуденных средневековых снов.

Немилосердный век ломал бессильных

В железном шаге, вздыбив на ножах,

Над сердобольным яростно бесились,

И вот теперь – нам никого не жаль.

 

  Районная поликлиника

В поликлинике – серое ожидание

В тесноте больничных аспидных стен,

Ожидание очередей на заклание,

Облегченья – хоть каплей любви – на кресте.

Кто посмел выбрасывать из больницы,

Чтоб отчетам о смертности не вредить?

В офицерской шинели дистрофик бранится,

Весь упрямо в правде взятых твердынь.

 

                           *

Что-то вдруг у власти проглянуло,

У мордатой, не сытой уже,

Словно кровушку пить не могла она,

И потребно иное душе.

Может быть, она поумнела,

Не спрямляя уже разговор?

Хоть сухая идея засела

И привычен с живучестью спор.

 

                  *

И я любил мир детства краснокрылый,

Мир перелетов ярко голубых,

Где моему отцу пути открылись,

На фото – как чисты петлиц кубы!

А это было первозданной слепью,

Не знавшей бездны, что не пересечь,

И страшная война, не поколебля

Той слепоты, прошла по нам, как смерч.

И когда Он – первопричина, умер –

Как будто мир летучий тот погиб.

Вопрос не в том, что жили мы не умно,

Из края первозданного слепцы.

 

*

В аэродинамической, ужасной

Трубе эпохи, сбившей с ног меня,

Исходит, как в сухом гремящем джазе,

Мелодия - совсем иного дня.

Я выбрался из колеи системы,

И воздух для меня - уже сырой.

Развалены свободой наши стены,

А воля - сил и нервов перебор.

А может, это я - в тупом уходе,

И что-то плачет, чем и не жил я,

В давным-давно - всегда ли было? - холоде,

В эпохе той лимитного жилья.

 

                           *

Как хорошо вдруг осознать свой выбор!

Чтоб фатализм стал мигом бытия,

Чтоб из кумиров неподсудных выпер

Топор, что нас рубил, судьбой таясь.

 

 

               З А  С Т Е К Л О М

 

                                      *

Себя стесняясь, осторожным стал,

Убив в себе любовь и скрыв  надежду.

Где жизнью для поэта взор блистал,

Там все ему запретно и нездешне.

Так с юности нас безответность бьет,

И глубоко в душе хоронишь чувство,

Чтоб не убил его насмешки лед.

И вот – внутри все сковано и черство.

Снисходит молодость – со стороны

На облысевшего, в заботах мелких.

Ему уже не надо той страны,

Что не ответит, не возьмет навеки.

 

               Эстрада

Это странно: не зная пронзительных взлетов,

Чистых помыслов памятью не пробудив,

Жить мученьем подмены силится кто-то,

Темных чувств ненасытность пряча в груди.

Не распахнуто слово в судьбы разрешенье,

В краски счастья раскрашен уродливый смех,

Молодое здоровье поет в раздраженье,

Песня слепо токует, забыв обо всех.

 

                           *

День настает – всей нервотрепкой дела,

В поэзию в нем остановки нет.

Что за дела? Какой эпохи демон

Изводит душу в перепалке лет?

Но вечерами – отступает нервность

Провалов всей усталости дневной,

От темных зимних толп исходит нежность,

То жизнь таит распах судьбы иной.

 

                           *

Уходит жизнь в распахи дач

Из нелюдской чиновной щеми,

Из выживания задач

В природы вольность отношений.

И то, что любит, что всегда

Открыто любящею гранью –

Навстречу близкому отдать

Спешит свое, и топчет странно

Чужое, не свое, ничто.

Оно раздавлено в обиде,

Но правым себя видит то,

Что любит, лишь любимых видя.

                                   *

  А много надо ли человеку?

  Деревья в парке – за ажурной стеной.

  Сияньем ломким – в гирляндах ветки

  Неопалимою купиной.

  Здесь, за оградой – цветник нездешний,

  Там – чрево города в жажде жить.

  Как будто время споткнулось грешно,

  На луговине той не бежит.

  Что так, Садовник, тебя пронзило -

  Вдруг сад неведомый сотворить

  В слепящем мареве магазинов,

  Среди огней  роскошных витрин?

  Какое чувство рукой водило,

  Чтоб совершенством неясным грустить?

  В толпе и слякоти – глаз не в силах

  От сотворенного отвести.

 

         С  А  Д

 

Нас принимает сад под бездной тьмы.

В нем так несоразмерны все проблемы,

Что вдруг в оцепененье впали мы,

С ушедшей суетой общений пленных.

Темнеет яблони безмолвный ствол.

Он, бедный, - одоленьем всей вселенной!

Фатальным мужеством не превзошел

Его никто - до сотого колена.

Сад нас довел до шока - отнял все.

В его немой свободе перед небом

Вся наша боль, закрыта на засов, -

Зацепкою случайной и нелепой.

     

*

Дни всемирного освобождения!

Я за долгую зиму забыл

В обустройстве - заботы брожении,

Как свободны просторы судьбы.

Только выйди из  понуканий

Ослепивших логичных идей -

И в заре космической канешь

Над земным космодромом полей.

Нет идей лучше сада, наверно,

Как остры ароматы времен!

Там, в истоках этих безмерных,

Не на этой земле я рожден.

 

                          *

Я в комнате моей янтарной,

В стране смолистой желтизны

Живу свободной жизнью тайной,

Но и - печали и вины.

Там где-то бодрость отчужденья,

Куда грохочут поезда.

В саду - я весь иной, с рожденья,

И не был в боли никогда.

Но почему печален космос

Зари - совсем чужих миров?

В душе - непонятая косность,

Но все томительнее зов.

 

Кузьминское

Мы бываем совсем другими,

Непонятным вечно томясь,

С сельской улицей, чем-то родимой,

Оживленной, чувствуем связь.

Мир отрезан, как ноша заданная.

На кораблике вольном скамьи,

У забора, под ветками сада

Грезим жизнью, как соловьи.

И мычанье коров - грядущему,

И, как жизнь, злой свободный лай.

Мы в такую свободу запущены,

Что, казалось, в нас не была.

 

            Цветы

Я был в огне оранжевом Венеры –

Цветочка «огонька» – он весь кипел,

Там пестики, как монстры, кучкой грелись

И паутинок там мела метель.

Был в пятилистье васильков нежнейших,

Чья синева осыпана снежком,

А в центре из звезды лучей белейших

Пыльцой, как жизнью, желтый круг колол.

Я был внутри тюльпана молодого,

Светились стенки солнцем, в  крапь огня,

На бледной звездочке ракетодрома

Литой трехгранник – пестик там стоял.

Тычинок краны по бокам сгибались,

Вверху цвела бордовая кайма…

Меня там словно счастье ожидало,

И я забыл, чем был, что жизнь сама.

 

            Деревья

Деревья всегда молчальники.

Не ведают одиночества.

Но что мы знаем? В мочалистом

нутре – что спит иль клокочет?

Капризных в них нет настроений,

лишь медленны – в нашем зрении –

в своих ликованьях весенних,

зимой – в крестьянском терпении.

Их родина – синь, где прозрачная

листва, как море, под солнцем, -

таинственное прозрение

в супермировые озоны.

Оттуда – трепет рождения

нигде не бывалого леса,

а не из корней или семени,

что умирает в продлении.

 

                           *

Вновь во мне открылась насыщенность времени

Гулким стуком работ в сырых облетевших садах.

Как тиха чистота ничего не просящих дарений,

И бездумно костром превращений тонких пропах.

День нас греет – ему не надо излишеств и роскоши

В зрелой осени, хранящей иные дары,

И душе так легко –

о несбывшемся больше не ропщет –

Чем пахнуло иным, и чем созревают миры?

 

                        *

Холодный, свежий ветер нашей жизни.

Она в утратах разве прожита?

Мы в обустройстве сада так двужильны,

Как будто безгранична сила та.

Заряжены энергией уюта,

Сажаем вишни, в солнце разомлев.

И разве важно – все это кому-то

Достанется? Есть счастье на земле.

 

*

Дни всемирного освобождения!

Я за долгую зиму забыл

В обустройстве - заботы брожении,

Как свободны просторы судьбы.

Только выйди из понуканий

Ослепивших логичных идей -

И в заре космической канешь

Над земным космодромом полей.

Нет идей лучше сада, наверно,

Как остры ароматы времен!

Там, в истоках этих безмерных,

Не на этой земле я рожден.

 

*

Это было всегда - нежноцветье,

Как дыханье родное, легко,

Пока я раздражал свое сердце,

Ощущая щемящий раскол.

И сейчас все во мне беспокойно,

А мой сад - словно рядышком мир.

Никогда не сольемся мы стройно

В той стране, где так мирен жасмин.

Это было всегда - отступило

Перед жизнью, хотевшей всего.

Может, снова чудесная сила

Это главное чувство вернет.

 

                           *

То ли мир разрывается болью,

Охладев к своему существу,

То ль судьба моя съедена солью

Отношений, узнав их тщету?

А закат над полем – как небыль!

Нашей тупости нет и следа.

Полосами ужасное небо

Устремляется в лоно – куда?

Старый вкус молочный и мягкий

У зерна в молодом колоске.

В позабытом душа моя мякнет,

Что уже не ценимо никем.

 

*

И нирвана порой убивает.

День и сад, как в грядущем, вольны.

Только в одури сонного рая

Нет ни чтенья, ни дум, ни вины.

Отдыхает нутро примитивно.

Так  живем  мы в нашем раю –

Новизны ли окраина дивная,

То ль беспамятства страшный уют?

*

Я - где вечность. Совиный писк голосист.

Жизнь открыта грохочущим поездом ночи.

Нет, не в городе, целью работы гасим,

Цель моя - в бесконечности ищет и хочет!

Лист газетный больнее стремится разить.

И - тяжелая месть. И - увертки от боли.

Ну, а жизнь - не сжиганье. Доверий разлив,

Выход из тупиков бесконечного боя.

 

                                      *

Расставание… Ничего не надо.

Неподвижны яблонь стволы.

Без меня одиночество сада

Будет стыть в сиянии мглы.

Бесполезны грабли, лопата.

Сколько дел! Уже не успеть.

А казалось, не видно расплаты –

Только воли безбрежная цветь.

Мы вставали в утренней грачьей

Бездне выбора и свобод,

И желаний пляшущий зайчик

Прояснялся в весомость работ.

В давнем замысле беспредельном

Не объемы работ, а полет…

Неужели все это бесцельно

Перед бездною у ворот?

 

                                      *

Это было, как первая детская вера –

Сотворить зеленоватые чаши прудов с водопадами,

Поселить в них невзрачное,

смиренное совершенство уток,

Так желанное людям величие лебедей белоснежных

С их нежнейшими тихими зовами,

Непривычных к подачкам –

с неловким промахом клюва

При паденьи кусочков хлеба,

Что подхватывают боязливо-цепкие воробьи

и чайки…

 
Дендрарий

Есть профессии, чистые,

как морской субтропический воздух.

Кто раскрыл, как цветок, свою душу,

растя в дендрарии  необыкновенную  флору,

Эти рощи священные сазы

(из семейства ржи и пшеницы),-

Как легко идти по тропе сквозь заросли

их бамбуковых зеленых стволов!

Кто укутал в солому и мешковину мексиканские кактусы,

чилийские пальмы-бутии,

Кто привез из Италии пинию

и теперь спасает от непонятного вымирания?..

Это было, как первая детская вера –

Сотворить зеленоватые чаши прудов с водопадами,

Поселить в них невзрачное, смиренное совершенство уток,

Так желанное людям величие лебедей белоснежных

С их нежнейшими тихими зовами,

Непривычных к подачкам – с неловким промахом клюва

При паденьи кусочков хлеба,

Что подхватывают боязливо

цепкие воробьи и чайки…

 

     Д о р о г а

 

                             *

Нет, я не жду в чужом конца.

Я еду в толчее столицы,

И грандиозный бег Кольца

Во вздыбившемся мне стремится.

Опасная змея полос -

Я не погибну в этом спаде!

Жизнь – равновесия полет

С боков, и спереди, и сзади.

В грохочущее чрево мчусь,

Где смерти просто не заметны.

А может, их и нет совсем

Там, где напряжены все клетки?

  

                           *

Когда я шел туда, где службы тягость,

Вдруг вспомнил Средиземье, словно сон, -

В слепящей сини, в технотронной тяге

Полет над колыбелью всех времен.

Какое счастье – новизны истоки

В нас вечны, лишь ступи за край забот,

И весь наш гнев скудеющей эпохи

Вдруг оборвет неведомый полет.

 

                           *

Есть что-то в минувшем – свобода неслыханная!

Чем так бородач современный сражен?

В маршрут и дух аргонавтов проникнув,

По водам под парусом прет на рожон.

И снова – мир первозданный невиданный,

Заря на мачте триремы горит!

И где-то, в открытой снова Колхиде

Руно очарованное манит.

 

                           *

Бродит по землям кинооператор,

Жизнь снимая и птиц, и зверей –

Словно время вернулось обратно

К той баснословной братанья поре.

Как легки шаги осторожные

По заповедным остаткам лесов!

Глаз кинокамеры чуткий, тревожный

Близкое нам сохранит и спасет.

 

               Кусто

Есть чудеса вне судеб века

И нынешние, и в былом –

Уйти из ясных знаний веса

В подводность – пляшущий фантом.

Там – мир неслыханных энергий,

В кустах гигантских – тени чувств,

Так незнакомых и неверных, -

Чему я новому учусь?

Какие чуда там игластые

Немыслимым своим числом

Все наши измеренья ясные

Внезапно повернут вверх дном?

 

            Клуб знатоков

Нет легкой свободы. Все взгляды –

в решенье судьбы

На стрелке рулетки. Миг – взрывом освобожденья.

Какое откроется поле борьбы,

Где нас унесет из тяжелых миров принужденья?

И выпал жребий – судьба остроумия ждет,

Такого, чтоб мир потрясло, закованный в логику.

Удар – и клуб знатоков над привычками ржет,

Иной чистоты становящийся голосом ломким.

 

Киев

Эти вольные дали над кручами древними

Создала природа для расы славян,

Чтобы их величавыми измерениями

Сквозь века  тосковать по небывалым краям.

Оживает во мне тот неведомый трепет,

Детский сон золотых куполов в синеве.

Что мне прежний я, в быте тяжелом отвергнут?

Я блуждаю в безбольной родной стороне.

 

    Хиросима

Здесь сакура цвела не нашим цветом,

И что сулила тонкая душа?

Пусть и тогда застыл во тьме завета

Воинственных восходов желтый шар.

И вдруг накрыло – будто не имела

Та жизнь внутри продления тепло,

Томящих одиночеств время, тлея,

Взорвалось в тупике, и вмиг сожгло.

Пузырится родное тело лавой,

Ослепшие – еще к реке бегут.

Последней вспышкой боли все застлало,

И прошлое – развалин страшный суд.

А кто-то в шлемофон смеется бодро

Меж белых туч и в зябкой синеве,

Еще не зная про свою топорность,

И что безумьем встретит новый век.

 

Даунтаун – Бруклин – аэропорт

Порывалась душа – за глухие стены напротив,

лишь в просторах увидишь –

материнству мира нету конца.

Отозвались – друзья. Им лишь скажется – ты не в настрое.

Прикатили в машине – развеять и мир показать.

И увидели синь другой стороны планеты,

человечьи скопленья великие, хватку за жизнь.

Даунтаун... На улице-рынке бельем полоскалась от ветра

вся дешевка нейлона и джинсов – помоек мира нажим.

Как упорны осколки этой безумной эпохи!

Эмигранты на «Яшке»* одесский Привоз развели –

и в рассеянии цепляются чертополохом,

начиная по-новой вдираться в бессмертья свои.

Купчик Коля и Левка из Ленинграда

одевают искусственным мехом великий народ,

только черная голь им мешает –

торговлю сбивает и грабит:

- Эх, конвейер бы к вам, и –

отправить их всех в Негроград!

«Люди в лодках»** не гибли – 

несли с собой чайнатауны,

расцветает язык и мудрость Дракона в землях чужих

средь комьюнити, что не смешались оттаянно, -

Теплым родины сколком, а иначе – незачем жить.

Из змеиных клубков,

чьи куски не срослись, не зализаны,

из болящих осколков живых бессмертных лавин

вылетаем на волю хайвэя – шоссе у залива,

на гигантские замыслы, без заборов, как у любви.

Лишь залив океана – вечная слепь обновлений,

лишь ажурный мост Веразано – 

решеткой строенья пространств.

Ах, какие развязки! На поворотах движенье

гнет опасно в своих человечьих контурах нас.

Суперсоник «Конкорд», утконосый ублюдок грядущего,

проревел, окрестным жителям враг.

Это аэропорт «Джи. Эф. Кей» –

хрустальным сердцем,  дающим

Кровь артериям мира, в чужих, непонятных руках.

____________________________________

* Улица Очард стрит – одна из основных барахолок Нью-Йорка

** Китайские эмигранты

 

Усадьба Филипсбург

Клубятся романтически деревья,

В затоне отражаясь, как тогда.

Сюда с Гудзона паруса доверья

С зерном входили, как друзья, года.

Из дуба мельница не потемнела,

И особняк из кряжей, в нем свежи

Дубовые полы, и солнцем медным

В нем библия, прочна, как те кряжи.

Исчез владелец-англичанин – вехой

Борьбы, но будут патиной ценнеть

Поковки чаш семнадцатого века,

Прочны и тяжелы – голландцев медь.

Какою болью рождено стремленье

К укорененной жизни навсегда?

Живет не покоренье – упроченье,

Доверий сотворенных красота.

Девчонка-гид – американкой истой,

Защитницей свобод, строжала вся:

-Уже тогда осознавали истину –

Без права на торговлю жить нельзя.

 

Клойстерс

Вхожу в музей – средневековья глубь.

Где аскетизм? Глазам своим не верю –

Какая сила храм воздвигла здесь,

Чему любовь хвалу воздвигла стройно?

Взметенность сводов к светлым куполам,

И сад монастыря, в колоннах с лепкой листьев –

Какой любви покой в нем к жизни есть,

Так верящей в бессмертье – без сомнений?

А вот с младенцем дева на руках,

Но голова без нежного наклона –

Еще он не открыт, так глубоко

Самоотдачу, боль передающий.

И складки тоги  падая журчат,

и глаз невинность сельская, слепая,

И полнота округлая лица, -

Все выдает тепло семейных связей.

Приблизь глаза – наивный срез резца,

Но грубой деревяшки соразмерность

Так чудно то тепло передает,

Что нет сомнений – то немалый мастер.

А вот уже – кокетливость святой,

Фигуры крашеной, в изломах складки платья.

Как ткань небрежно брошена у ног!

Так первый менуэт крестьянский был неловок...

Чудён, с белками белыми, Гаспар,

Король испанских мавров, и другие,

То нежные, как женщины, то вдруг

Как лешие, что доброе приносят.

 

Кинг Конг в Центральном парке

Как по-человечески смотрит –

Буддой на шине – Кинг Конг!

Растай лишь клетка – всю одурь,

Всю запертость жизни – в разгон!

В глазах красноватых – звериность

Природы – на сто городов,

Чтобы дотла разорить их,

Он мстить каждой порой готов.

Откуда же взяться собачьему

Знанью – не зло человек,

Откуда игрой отвечать тому,

Кто в клетку навеки упек?

А были – леса и поляны

И теплый мамы живот,

И первые к самке желанья

(Сейчас подошли – разорвет).

Они, как и мы, общинные,

В природе трайбом резвясь,

Им более материнская,

Чем людям, природная связь.

За прутьями клетки – гогочут,

Боятся глядеть напрямик.

- Гляди-ка, похож на Кинг Конга!

Кинг Конг, ну-ка, позу прими!

Он смотрит на толпы досужие –

Врожденное в темном мозгу

Зло мира из фильмов ужасов,

Или злоба святая к врагу?

 

    Встреча

Паб в Нью-Йорке, мерцающий погребок –

лимбо в дымном уюте,

где вот-вот рассеется грубая жизнь,

в объятии небывалых доверий,

И – открытье обмана в вежливом терпении официантки,

отпугнувшее наше доверие – Фрэн и мое.

То доверье любви было как будто врожденным,

вне преград языка,

что могли превратить объяснения в стыд,

вне корней из разных миров – ее шведско-ирландских

И моих русско-украинских, хунхузских и польских кровей –

вне корней несравнимых,

не ведающих о мире других растущих корней.

Спор о мире нищих и богачей,

преступлений на Амстердам авеню.

- Что же делать – издержки свободы, -

сказала спокойно и гордо.

Вышли и, не глядя, разошлись в разные стороны.

 

                  День Колумба

Кто хватился – праздновать день Колумба?

И крики: «Земля!» -

ликованьем спасения

в слепящих просторах Нового Света,

и теперь все живут в сотнях комьюнити,

ежегодно и пышно

проходящих парадом вдоль Пятой,

богаче иной страны, авеню.

С ними вместе она, в торжестве своих небоскребов –

концернов и шопинг-центров,

во всемирном братстве Уитмена – 

в связи с Европой, Азией, Ближним Востоком,

модельерами Лондона, Парижа и Рима,

радиоэлектронным бумом

Японии, Гонконга, Тайваня и Южной Кореи,

барахолками мира – дешевым бизнесом мафии,

гениальными творцами витрин –

окон в суперреальные сферы.

Как прочна еще Пятая авеню –

в старом праве обмена стеклянных бус

на индейское золото,

здесь витает, как террорист,

чужая, без жалости, новая эра.

Но уже торжествами свобод – 

текущие эти комьюнити

с пустыми горластыми лозунгами.

Вот колледжи – глубинная прочность жива! –

в киверах старинных с хвостами,

в ментиках и трико, вскидывая задорно колени.

В изумрудных цветах ностальгии – ирландцы:

«Англичане – вон из Ирландии!»

Итальянцы: «Нас 120 миллионов рассеяно в мире!»

Пуэрториканцы: «Свободу Пуэрто-Рико!»

Общество за права животных:

«Запретить испытания туши «Ревлон» на кроликах!»

Маршируют монахини:

«В последние дни мира – спасение в боге!»

Но уверенно бьют барабаны

вечный ритм ликованья в единстве,

и на лицах нет и следа отторженья от мира.

Это вечная юность человечества знает о счастье.

 

     ВЕЛИЧИЕ ПРИЧИН                     

 

                     Н Л О

Нервы все взбудоражены, обнажены

Всею голой Землей – беззащитно пред небом.

Что обещано диском света живым

Бьющим прямо в фонарь самолета нелепо?

Вдруг из диска лазерный луч на волне

Опустился на почву загадки-планеты,

И расширился конус его, побледнев,

Обнажив отчетливо наши приметы.

Как сильна гуманоидов сила луча –

Одинокость вселенной, далекой от дома.

Луч поднялся, и нас ослепил, не леча,

Белой вспышкой в кругах цветных обездонив.

Это правда? Космический голос глубин

Весь громадно чуток и осторожен.

Что он ищет – какой небывалой судьбы?

Чем взволнован я, в космосе не отгорожен?

И пришелец смутился, от нас отлетев,

И в зеленое облачко вырос непленно,

И летел в карауле, храня в чистоте

Неизвестную жизнь у края Вселенной.

                                                                                                                                   

               *                                                                                                 

Душа в раскрытый космос опрокинута,

Летит над поделенною Землей,

Где в одиночестве была покинута,

Как в клетке, обреченная  судьбой.

Нигде – границ, лишь светятся туманы,

Да и сама Земля – участник тех

Великих катастроф - законов странных,

Чья цель – иная, чем лишь наш успех.

 

Первый космический полет

Чем захлебнулся у телевизора

Всякий живущий на трудной земле?

Что отпустило, чем сердце пронизано,

Слез облегченья сдержать не сумев?

Это - уход в иное -  Гагарина!

Может быть, все мы оттуда пришли?

Мир, где разладом мы не были ранены,

И было открыто величье причин.

 

                          *

Как это страшно – в угрозе Земле

Жить, о ее сжиганье не зная, -

И лишь со спутников зная о зле

В целом, его миражи развевая.

Что же дальше? В иное прорыв?

Вакуум, холод – среда обитанья?

Там, в невесомости, страшны дары,

Необратимость в земные страданья.

Легкие – крыльев моих пузыри,

Хрупкие кости и тонкие ноги.

Где-то на дне атмосферы Земли

Предки остались в начале дороги.

Как земноводные, стали чужды,

Нет, и не вспомнится близость былая.

Мыслью рождается прежняя жизнь,

И лишь тепло нас вместе сбивает.

 

*

Из окна электрички – вагоны.

Бесконечен товарный состав

Тех железных, скрежещущих гонов,

От своих громыханий устав.

Странен вид движенья железного,

Заслонившего веру Творца,

Так остывшего, отяжелевшего

У грустящего скучно лица.

              

Формула жизни

Математика – отсвет родного в глазах,

Упоенье отдачи – в сухих теоремах.

Как хотел Пифагор эту точность назвать,

Увидать божеством на Голгофе схемы!

Математика – логика божества,

Жизни формула, или зачем заниматься?

Что-то сердце кольнуло, вдохнулось едва, -

То решенье неверное жизнью оплатится.

 

      *

А где-то мир – в неслыханном пожаре,

Весь в демонстрациях – иная весть!

А где-то мы – в творенье форм зажаты,

В творенья форм бумаг, собраний, вер.

Строга и пунктуально форма – в сроки

Спеши, на самолюбиях кипи.

А где же суть сама, что выльет строго

Решения, свободой ослепив?

 

*

Творцы: мир современный – ходуном,

И в форме не застыл для обобщений;

Певцы: о красоте лишь об одной,

Как бы она – не из смертельных щелей.

Плановики: на боль – ножами схем,

Как будто жизнь не в обоюдном ладе,

Горбами власти над природой сев,

Но в ткани той живой – есть боль расплаты.

 

*

Не привычные вечера

В дни рождений и даты фиксированные –

Собирает нас вечная страсть,

Чтобы лучшие годы не сгинули.

Так в слепящую даль Одиссей

Уходил, как в мираж бесконечный,

И вернулся ни с чем, поседев,

Пожилой Пенелопе навстречу.

 

            *

Что в скорби, глубоко засевшей,

Как в мироздании порок,

Хотя земля в цветенье вешнем

Рождений влажных - в рай порог?

 

                           Утес

На краю земли или в космосе –

Высоко над бездною вод,

В новизне небывалой утесы

Одиноко встречают восход.

Там высокие травы склоненные

Жмутся вместе, а ветры метут!

Одиночество во вселенной

В новизну ли уйдет, в пустоту?

Только чайки парят над утесами,

Только ветер, лишь ветер поет.

Что ж туда – уже не вопросами,

А печалью неясной влечет?

Я шепчу: уте-е-сы, у-те-е-сы-ы…

И всегда возникает одно –

Вечный ветер, и травы причесанные,

Шепот вечности, не одинок.

 

Родина всех

Я лимитчик без родины вечной.

Не она ли – бескрайний блеск

На краю земли этой вещной,

Там, где детства прозрачный всплеск?

Но давно простор изумрудный

Бухты детства канул в годах,

И в моем лимитчестве трудном

Что излечит, какой же распах?

Жизнь неважно, наверное, прожил,

И не вышел в расправленный век.

Что мне надо? Лишь снятия ноши,

Тяжкой ноши на сердце у всех.

И в какие б ни канул свободы,

Все томит меня ноша, как грех –

Одиночество без заботы,

Что излечит лишь родина всех.

              

               *

Схоронено мое горе,

Как Атлантида – на дно,

В глубины любви, которой

Достичь никому не дано.

Так искренно, так ненароком,

И грубо, кому не лень,

Так в душу лезут жестоко,

Что делают только больней.

И что ни слово – все мимо.

Сочувствие – ложь выдает,

По ране словами чужими,

Как будто булыжником, бьет.

Кто вылепил нас из глины,

Вдохнул безрассудность  любви,

И нас разделил, и покинул,

Чтоб жить лишь собой меж людьми?

Бездонна души Атлантида.

Друг друга нам не понять,

И тем, кого то же постигло.

И надо ли понимать?

              

 

 

 

 

 

 

 

 

Оргкомитет
при поддержке
Министерства экономического развития и торговли РФ
Министерства регионального развития РФ
Министерства сельского хозяйства РФ
Федерального агентства по техническому регулированию и метрологии
Департамента продовольственных ресурсов Правительства Москвы
Министерства экологии и природопользования Московской области
Комитета природных ресурсов Кабардино-Балкарской Республики
Российской Академии сельскохозяйственных наук
Национального информационного агентства «Природные ресурсы»
Санкт-Петербургского экологического союза
Союза производителей и поставщиков экологически чистой и безопасной продукции
Гильдии экологов
Ассоциации «Теплицы России»
ЗАО «Хлеб», г. Тверь






 
 
На главную   |   Новости   |   Производители и поставщики   |   О программе   |   Нормативно-правовая база   |   Оргкомитет   |   Контакты
Дизайн и разработка:

Web Optima
Создание веб сайтов
Поисковое продвижение сайтов
Мультимедийные презентации
Технический перевод
Экологически чистая и безопасная продукция, 2010 г.

Адрес: 109029, Москва, ул. Нижегородская, д.32, стр. 16, офис 402, 403
Тел.: +7 (495) 971-6399
E-mail: moef@inbox.ru