Федор  Метлицкий

ЭКОЛОГИЯ ДУХА

 (из сборника стихов)

ВЕЛИЧИЕ ПРИЧИН

                      *                                                                                                                                                                   

Первый космический полет

Чем захлебнулся у телевизора

Всякий живущий на трудной земле?

Что отпустило, чем сердце пронизано,

Слез облегченья сдержать не сумев?

Это – уход в Иное  Гагарина!

Может быть, все мы оттуда пришли?

Мир, где разладом мы не были ранены,

И было открыто величье причин.

                               *

                     Н Л О

Нервы все взбудоражены, обнажены

Всею голой Землей – беззащитно пред небом.

Что обещано диском света живым

Бьющим прямо в фонарь самолета нелепо?

Вдруг из диска лазерный луч на волне

Опустился на почву загадки-планеты,

И расширился конус его, побледнев,

Обнажив отчетливо наши приметы.

Как сильна гуманоидов сила луча –

Одинокость вселенной, далекой от дома.

Луч поднялся, и нас ослепил, не леча,

Белой вспышкой в кругах цветных обездонив.

Это правда? Космический голос глубин

Весь громадно чуток и осторожен.

Что он ищет – какой небывалой судьбы?

Чем взволнован я, в космосе не отгорожен?

И пришелец смутился, от нас отлетев,

И в зеленое облачко вырос непленно,

И летел в карауле, храня в чистоте

Неизвестную жизнь у края Вселенной.                                                                                                                   

                  *                                                                                                                                                                                      

Душа в раскрытый космос опрокинута,

Летит над поделенною Землей,

Где в одиночестве была покинута,

Как в клетке, обреченная  судьбой.

Нигде – границ, лишь светятся туманы,

Да и сама Земля – участник тех

Великих катастроф - законов странных,

Чья цель – иная, чем лишь наш успех.

                               *

Тяготенья земного поля –

Тяготенью любви вы праматерь, -

Сохранение форм бытия,

Сохранение жизни и памяти.

Как таинствен, велик переход

Из сцепленья простого, без Бога,

В потерявшую видимый ход

Бесконечную нежность любовную!

Во Вселенной бесстрастия нет,

Хоть основа проста – лишь сцепленье.

Нету мифов в ее глубине,

Есть любовь и боль разрушенья.

Может, в ней, в первозданной любви –

Синь единой теории поля,

То, над чем разбиваются лбы

Всех творцов науки бесполой.

*

И снова - путь из города в мой сад

От боли отвлеченьем - мимо, мимо.

Как ярко догорает листопад!

Уходит что-то в нас необратимо.

И снова - первозданный чужд хаос -

В сияньи света лунного вполнеба

Рыхлятся облака - пространство грез,

Торжествен дивный космоса молебен.

И, вырванный давно из духов тьмы,

Зарей на горизонте - город прочен,

И лишь вовне, за городом, томит

Остаток первобытных одиночеств.

Сиянье, перистость, провалы дыр...

Как небывало близко воскресенье!

Как долго уходил слепой наш мир

В самоустройств разорванных паренье!

И все же строит нас инстинкт Творца -

Асфальт шоссе уходит в ту же тайну.

Та одинокость пред сияньем царств -

Меж бездной и историей стоянье.

В свободу небывалых катастроф

Уходит взгляд, и все в глазах поплыло.

Летит он в светлый и бездонный ров,

Где так легко исчезнет все, что было.

*

Что в скорби, глубоко засевшей,

Как в мироздании порок,

Хотя земля в цветеньи вешнем

Рождений влажных - в рай порог?

                   *                                                                                                                                                                                     

История живет в сознании,

В проекциях его пути,

Рожденных бредовыми снами,

Где полных истин не найти.

Обрывочна, рождаясь зыбко,

Как движущиеся облака,

Уходит, оставляя слепки

Лжи образа в словах, руках.

    С  А  Д

Я в комнате моей янтарной,

В стране смолистой желтизны

Живу свободной жизнью тайной,

Но и - печали и вины.

Там где-то бодрость отчужденья,

Куда грохочут поезда.

В саду - я весь иной, с рожденья,

И не был в боли никогда.

Но почему печален космос

Зари - совсем чужих миров?

В душе - непонятая косность,

Но все томительнее зов.

                               *

                    Утро

В глазах слепых - яснеет чудо

Туманных облаков в окне.

И слабый, мирный звон посуды

В листвы и ветра гущине.

*

В садах журчание тихой работы.

В слепи окна просыпаюсь легко

В мирных истоках, где, бросив расчеты,

В тайных глубинах себя – далеко.

Здесь подлинно все – и охота внезапная

Красить дом, и землю копать.

Где этот чистый источник запрятан

Древних порывов – свободно желать?

День этот летний так подлинно нужен,

Словно весь труд превращен в его свет,

Словно весь мир наконец-то разбужен

Птичьим гамом в саду, в полусне.

*

Земля под грядки мной разрыта,

Умиротворена у ног

Беспамятностью влажной, сытой,

Как тихий перегной эпох.

*

Устоялась в саду чистота,

Нет без отзыва  дела отчаянья.

В гущине помидорной предстал

Мир прохладный, сулимый в начале.

Я копанием в грядках лечусь,

Весь в течении жизни естественном.

Ты со мной, с кем спокойно молчу.

В мире этом еще нам не тесно.

*

Здесь  подлинность открыта вечности,

И в копке - древний смысл нужды,

И в тяжести - насущной вещности

Извечный мир, и нет вражды.

Сад яблоневый лепестками

В порыве ветра так снежит!

В касаньях нежных несказанных

Иным и невозможно жить.

И руки опустив в усталости,

Так подлинной и нужной нам,

Лишь слушать нежность небывалости,

Не веря отчужденья снам.

                               *

Дни всемирного освобождения!

Я за долгую зиму забыл

В обустройстве - заботы брожении,

Как свободны просторы судьбы.

Только выйди из понуканий

Ослепивших логичных идей -

И в заре космической канешь

Над земным космодромом полей.

Нет идей лучше сада, наверно,

Как остры ароматы времен!

Там, в истоках этих безмерных,

Не на этой земле я рожден.

                                               *

Я радуюсь судьбе людей

В саду, где ничего не надо,

Весь отвлечен от злых речей,

От жизни нужной, под командой.

Я радуюсь, что мир широк,

Извечно ветви суверенны,

Под небом их порыв высок,

Зовет к тому лишь, что не бренно.

Пускай нахлынет вдруг тоска,

Что некому отдать наследство,-

Мне широта полей близка,

Не осознавшая последствий.

Лишь только этим можно жить

В раскрытом мире не гнетущем,

Как будто воле чувств кружить

И жить возможно –

Не в грядущем.

*

Холодный, свежий ветер нашей жизни.

Она в утратах разве прожита?

Мы в обустройстве сада так двужильны,

Как будто безгранична сила та.

Заряжены энергией уюта,

Сажаем вишни, в солнце разомлев.

И разве важно – все это кому-то

Достанется? Есть счастье на земле.

                               *

    Цветы

Я был в огне оранжевом Венеры –

Цветочка «огонька» – он весь кипел,

Там пестики, как монстры, кучкой грелись

И паутинок там мела метель.

Был в пятилистье васильков нежнейших,

Чья синева осыпана снежком,

А в центре из звезды лучей белейших

Пыльцой, как жизнью, желтый круг колол.

Я был внутри тюльпана молодого,

Светились стенки солнцем, в крапь огня,

На бледной звездочке ракетодрома

Литой трехгранник – пестик там стоял.

Тычинок краны по бокам сгибались,

Вверху цвела бордовая кайма…

Меня там словно счастье ожидало,

И я забыл, чем был, что жизнь сама.

*

    Деревья

Деревья всегда молчальники.

Не ведают одиночества.

Но что мы знаем? В мочалистом

нутре – что спит иль клокочет?

Капризных в них нет настроений,

лишь медленны – в нашем зрении –

в своих ликованьях весенних,

зимой – в крестьянском терпении.

Их родина – синь, где прозрачная

листва, как море, под солнцем, -

таинственное прозрение

в супермировые озоны.

Оттуда – трепет рождения

нигде не бывалого леса,

а не из корней или семени,

что умирает в продлении.

                               *

                   Стройка

Вера простенькая этих ремонтов

У поселка – совхозных дорог,

Вижу странные горизонты

Тарахтящих – куда? тракторов.

Что растет в стройке той неказистой?

По панельным стандартам, упрям,

Кто-то время проходит транзитом,

Веря лишь приходящим утрам.

Мир аляповатый, бездушный

Весь разворошен и в пыли.

Может, силы в нем не разбужены

Зеленеющей хрупкой земли?

*

Уходит жизнь в распахи дач

Из нелюдской чиновной щеми,

Из выживания задач

В природы вольность отношений.

И то, что любит, что всегда

Открыто любящею гранью –

Навстречу близкому отдать

Спешит свое, и топчет странно

Чужое, не свое, ничто.

Оно раздавлено в обиде,

Но правым себя видит то,

Что любит, лишь любимых видя.

                               *

Что же это - одурь тревожная

Радиации рая - жары?

Мы беспамятством полным  обложены -

Где он, нашего духа порыв?

Вот он, рай  под раскидистой грушей -

В остановленном времени дурь.

В нем  веками покоятся души.

Выход все никак не найду.

*

И нирвана порой убивает.

День и сад, как в грядущем, вольны.

Только в одури сонного рая

Нет ни чтенья, ни дум, ни вины.

Отдыхает нутро примитивно.

Так  живем  мы в нашем раю –

Новизны ли окраина дивная,

То ль беспамятства страшный уют?

*

Это было всегда - нежноцветье,

Как дыханье родное, легко,

Пока я раздражал свое сердце,

Ощущая щемящий раскол.

И сейчас все во мне беспокойно,

А мой сад - словно рядышком мир.

Никогда не сольемся мы стройно

В той стране, где так мирен жасмин.

Это было всегда - отступило

Перед жизнью, хотевшей всего.

Вряд ли снова чудесная сила

Это главное чувство вернет.

                                      *

То ли мир разрывается болью,

Охладев к своему существу,

То ль судьба моя съедена солью

Отношений, поняв их тщету?

А закат над полем – как небыль!

Нашей тупости нет и следа.

Полосами ужасное небо

Устремляется в лоно – куда?

Старый вкус молочный и мягкий

У зерна в молодом колоске.

В позабытом душа моя мякнет,

Что уже не ценимо никем.

*

От будней мира - далеко.

В саду - рожденья не целебны.

Душа увязла глубоко

В десятилетиях враждебных.

Я вдруг заметил в полутьме -

Раскрылись нежно георгины,

И словно бы по всей земле

Тяжелый сумрак нас покинул.

Прислушайся - таится мир

И раскрывается невинно.

Нам, веком пущенным в растир,

Возможно сделаться иными.

                                      *

Как топко-синеваты тучи

В прозрачной яркости зари!

Все над землей, где мне не лучше,

Таинственно в глазах горит.

Нет, не чужие эти дали,

Где меркнет так печально взор, -

Они порыв людей видали,

Познанья сказочный простор.

А поля грусть - лишь космодрома

Площадка радостных хлопот.

Пред чревом мировым - огромен

Самосжигающий полет.

                               *

Я - где вечность. Совиный писк голосист.

Жизнь открыта грохочущим поездом ночи.

Нет, не в городе, целью работы гасим,

Цель моя - в бесконечности ищет и хочет!

Лист газетный больнее стремится разить.

И - тяжелая месть. И - увертки от боли.

Ну, а жизнь - не сжиганье. Доверий разлив,

Выход из тупиков бесконечного боя.

                                               *

Расставание… Ничего не надо.

Неподвижны яблонь стволы.

Без меня одиночество сада

Будет стыть в сиянии мглы.

Бесполезны грабли, лопата.

Сколько дел! Уже не успеть.

А казалось, не видно расплаты –

Только воли безбрежная цветь.

Мы вставали в утренней грачьей

Бездне выбора и свобод,

И желаний пляшущий зайчик

Прояснялся в весомость работ.

В давнем замысле беспредельном

Не объемы работ, а полет…

Неужели все это бесцельно

Перед бездною у ворот?

                               *

Да, городская занятость придет,

Забьет всю жизнь в бодрящем людном плене,

Та  жизнь, что так манит и так вразброд,

И тайна знанья - нет в ней утоленья.

В разгар так крепко сузившей зимы

Нутро вдруг вспомнит сад завороженно,

Единственный и вольный труд, заныв

Забытым и когда-то нам врожденным.

СУТЬ ЧЕЛОВЕКА ОТКРЫТА

*

Как и не было грусти!

- Разве пора?

Дымковские игрушки -

Яр, нетронут рай.

Женихи, невесты

Пялят точки-глаза -

Пули жизни тесной,

Без сомнений телеса.

Всех желаний веер,

Спектром жизнь ярка,

В животворной вере

Феерия индюка.

*

   Деревня

Художники-бородачи странны,

Их опасаюсь, избранно смотрящих.

Но вот – пейзаж игрушечной страны!

Ее, как нашу душу, создал пращур.

Игрушкой в пятнах – весь заляпан, холст

Мой дух в наивность первых вер уводит, -

В деревне небывалой я не гость,

Здесь все, чего хотел бы на исходе.

                    *

Где-то в северной глухомани -

Опустевший, в зияньи окон

В веке нашем антигуманном

Гибнет русский наш Парфенон.

Староверский храм непокорный,

Не для пользы, а для души,

Проносил сквозь столетия гордо

Веру в новую чистую жизнь.

Предрешен канцелярской бумагой

И покорен смирившийся люд.

Но всегда в непонятной отваге

В нем чудесные силы встают.

Вот студент, искавший опоры,

Поняв плотницкую чистоту,

Взялся методом переборок

Воскресить былую мечту.

Пусть и долго это, и скудно,

И испуг, и зависть порой,

Но стоит там храм неподкупный

С той поры, в глухомани лесной.

                               *

          Архангельское

Это, наверно, было б по мне,

Если бы не было в жизни потери.

В вечности сосен, в эллинском сне

Храм белеет первою верой.

Храм искусств и блаженства вне лет,

Ниже – террасы цветов и лужаек.

Мрамор статуй и амфор в листве

Пушкинский свет – вне потерь – воскрешает.

Как наступает населье домов,

Сляпанных блоками, у опушек,

Жадностью знаний, зрелищ и мод,

Пусть еще чуя культуру снаружи!

Если бы в сети оград у реки

С вензелем звезд армейских на спицах

Не хоронились, оттяпав куски

Самые жирные, ведомств больницы.

Если бы не было рядом друзей –

Робкой надежды на верность без платы.

Только в нынешнем веке совсем

Стали иными друзья, чем когда-то.

                               *

                    Выставка

Захожу – и вспышка аккордами красок!

Оживают пейзажи безбольной страны.

Исчезает с лиц открытых бесстрастие

И в доверии души обнажены.

Выхожу – и улица в ярком цветении.

Но проходит минута – окрестность уже

Вновь тускнеет в загадочном осложнении,

В равнодушии толп снова трудно душе.

*

            Дендрарий

Есть профессии, чистые,

как морской субтропический воздух.

Кто раскрыл, как цветок, свою душу,

растя в дендрарии  необыкновенную  флору,

Эти рощи священные сазы

(из семейства ржи и пшеницы),-

Как легко идти по тропе сквозь заросли

их бамбуковых зеленых стволов!

Кто укутал в солому и мешковину мексиканские кактусы,

чилийские пальмы-бутии,

Кто привез из Италии пинию

и теперь спасает от непонятного вымирания?..

Это было, как первая детская вера –

Сотворить зеленоватые чаши прудов с водопадами,

Поселить в них невзрачное, смиренное совершенство уток,

Так желанное людям величие лебедей белоснежных

С их нежнейшими тихими зовами,

Непривычных к подачкам – с неловким промахом клюва

При паденьи кусочков хлеба,

Что подхватывают боязливо-цепкие воробьи и чайки…

                               *

   На выставке малых народов

Залы чувства уходят в дикие сини

Вечных далей степных и низеньких гор.

Там, в народе ином – первозданные силы,

И начала его неведом простор.

Как безмерна она, эта нация малая,

В гулком, свежем утре вечных равнин,

Между гор в загадочном блеске Байкала,

В дивном свете холодном Гэсэра страны.

В грубошерстных, темных ее гобеленах

Скачут кони цельной, суровой страны,

В керамических формах простых обожженных –

Островерхие шапки эстетик иных.

                    Дорога

                               *

Страна иная – дорога.

Летишь – вне привычных зон,

И остро, и сладко, и строго,

И хам по-открытому зол.

Сигналит сзади – из древнего

Чужого  - враждебно гоня,

Виляет и здесь, чтобы первым,

В последнем веке юля.

Но звонкое чувство полета

В инерции тихой планет

Единственно верное что-то,

В котором гибели нет.

                               *

Нет, я не жду в чужом конца.

Я еду в толчее столицы

И грандиозный бег Кольца

Во вздыбившемся мне стремится.

Опасная змея полос,

Не погубить бы в этом спаде!

Жизнь – равновесия полет

С боков, и спереди, и сзади.

В грохочущее чрево мчусь,

Где смерти просто не заметны.

А может, нету их совсем

Там, где напряжены все клетки?

                               *

Когда я шел туда, где службы тягость,

Вдруг вспомнил Средиземье, словно сон, -

В слепящей сини, в технотронной тяге

Полет над колыбелью всех времен.

Какое счастье – новизны истоки

В нас вечны, лишь ступи за край забот,

И весь наш гнев скудеющей эпохи

Вдруг оборвет неведомый полет.

                               *

    Клуб путешественников

На экране – мальчишечьи уплывания

В Сарагоссовом море, вольном душе.

Это жизнь – рисковать беззащитным нырянием,

Возноситься в акульей игре на ноже.

Мои дни много раз в колее тупели.

Что я – пушечным мясом переустройств?

Разве нужно земле, чтоб уже не умели

Мы рискнуть на краю, где в иное рост?

Духа белый бурун в первозданность вскипает –

Неужели такое есть на земле?

И акул инопланетная стая,

И столбняк остроты в механическом зле.

                               *

Есть что-то в минувшем – свобода неслыханная!

Чем так бородач современный сражен?

В маршрут и дух аргонавтов проникнув,

По водам под парусом прет на рожон.

И снова – мир первозданный невиданный,

Заря на мачтах триремы горит!

И где-то, в открытой снова Колхиде

Руно очарованное манит.

                               *

Дон Кихот

Бродит по землям кинооператор,

Жизнь снимая и птиц, и зверей –

Словно время вернулось обратно

К той баснословной братанья поре.

Как легки шаги осторожные

По заповедным остаткам лесов!

Глаз кинокамеры чуткий, тревожный

Близкое нам сохранит и спасет.

*

     Кусто

Есть чудеса вне судеб века

И нынешние, и в былом –

Уйти из ясных знаний веса

В подводность – пляшущий фантом.

Там – мир неслыханных энергий,

В кустах гигантских – тени чувств,

Так незнакомых и неверных, -

Чему я новому учусь?

Какие чуда там игластые

Немыслимым своим числом

Все наши измеренья ясные

Внезапно повернут вверх дном?

*

Не привычные вечера

В дни рождений и даты фиксированные –

Собирает нас вечная страсть,

Чтобы лучшие годы не сгинули.

Так в слепящую даль Одиссей

Уходил, как в мираж бесконечный,

И вернулся ни с чем, поседев,

Пожилой Пенелопе навстречу.

*

Этот белый песок берегов,

Погружение в тайные воды –

Как пронзителен жизни разгон

В их космической плоти свободной!

Это потрясенья озноб –

В слепь иную на лыже бросаться,

Раздувая цветы бурунов

Небывалого зыбкого сада.

Это в гоночных лодках дрожит

Вечно свежая воля эпохи,

Тяжесть преодолений – крепит,

Не убить пораженьям в дороге.

Суматоха – на берегах –

Легких турпалаток уклада.

Это век в неустанных бегах

К берегам обретенного лада.

*

Озера розовых фламинго

И белых вееров полет!

И оператору фланировать

Та легкость бытия дает.

Ведь это я – но не пристегнут,

Не втиснут темною судьбой

В уют конторы с небом в стеклах,

А, выйдя, стал стал самим собой.

Или – контору я раздвинул

И жизнь впустил – голубизной,

Иль распрямился, сбросив вины,

Народ, проснувшийся весной.

И может, он совсем не этот

Убитый временем службист,

А весь – в предчувствии полета,

И не был никогда убит.

А просто – в яму затянуло,

И этим можно пренебречь,

Чтоб в бело-розовом тонуло

Все тяготящее, как бред.

                               *

                     Чимган

Я не знаю, какая гордая сила

Болью выломила снежное величие гор,

И во мне та мгла холодит непосильная

Всей неодолимостью – роста затор.

На твоих перевалах – вдруг все изменилось

В атмосфере сырой все закрывших снегов, -

В «рафик» градом густым внезапно забило,

Ах, куда мы попали – в исчадие снов!

А внизу – настрой из корня иного:

Чья душа изумрудно открылась меж гор? –

Верой водохранилища мощно спокойна,

Всей души азиатской бессмертный простор.

          *

Родина всех

Я лимитчик без родины вечной.

Не она ли – бескрайний блеск

На краю земли этой вещной,

Там, где детства прозрачный всплеск?

Но давно распах изумрудный

Бухты детства канул в годах,

И в моем лимитчестве трудном

Что излечит, какой же распах?

Жизнь неважно, наверное, прожил,

И не вышел в расправленный век.

Что мне надо? Лишь снятия ноши,

Тяжкой ноши на сердце у всех.

И в какие б ни канул свободы,

Все томит меня ноша, как грех –

Одиночество без заботы,

Что излечит лишь родина всех.

ИЗ ЦИКЛА « НЕ ЛЮДСКИЕ УСТОИ»

       (Конец Империи)

Что-то вдруг у власти проглянуло,

У мордатой, не сытой уже,

Словно кровушку пить не могла она,

И потребно иное душе.

Может быть, она поумнела,

Не спрямляя уже разговор?

Хоть сухая идея засела

И привычен с живучестью спор.

*

       Суд

В обычных комнатах, окрашенных

В чужой зеленоватый тон,

Нет милосердия, и страшен

В устах дознания закон.

*

Я в дом вхожу, изранен холодом,

Что жжет нас за любой порыв.

А мир идет обычным ходом –

В нем жизнь и смерть – экранный взрыв.

*   

             Два мира

Ну, как мне верить в мир визитов,

В полет международных встреч,

Когда экранным лишь транзитом

Тот праздник взглядом не сберечь?

Нам, отупело глядя в вечность

Ночного сада за окном,

Великий праздник этой встречи

Народов

кажется лишь сном.

Ведь так всегда - все мимо лайнер,

Открытий мира дефицит,

Всей жизнью не испытан, в тайне,

Озон высот для нас закрыт.

*

Ухожу в вечернее забвение -

В родины замену нам сейчас:

Теплящее жизни нить – семейное -

Угол не для века-палача.

Как кроваво век-палач уходит,

Местью душу попранную жжет,

Войнами - державности в угоду,

Но уж кто-то выживший  живет -

Страхом бездны, гиблым отпаденьем

От космического корабля,

Полного людей с наивным зреньем,

Что не терпят бездны без руля.

Дом, уж не снимая так зажимы,

Как в стране, где мимо - боль эпох,

На экране раздраженной жизнью

Спорит, полон будущих тревог.

                               *

                    Парад

Снова старый полет и величье,

И напыщенный дикторский текст,

Вновь парад – эпохой мистичной

Перед нами, нетронут, протек.

Как же это укоренилось!

И как страшно – разбить тот покой

Возносящего марша, хранимого

Со времен ясной веры простой.

Этот крепкий орешек натуры

Не разбить - до иных катастроф.

Я и сам в непонятной натуге

Облачен в тот бездумный покров.

Что там? Наше детство летящее

Самолетиком красным складным,

В портах кранами, грозно звенящими,

И тяжелым покоем страны.

*

                Гении

Я вас узнал  в эпоху идеалов,

Когда мы жили в ясном и простом.

Ничто чужое в нас не проникало,

Все были скрыты в чистом свете том.

И лишь потом поймем, что в жизни нашей

Откроется вся суть, как ни крути,

Через кого мы прошагали страшно,

Убив ли, затоптав или растлив?

Как Горький Достоевского затюкал,

И не спасла планету красота,

И Маяковский пулей тонко тенькал

По стенке храма, золоту креста.

Бил по Булгакову матрос Вишневский,

И Мандельштама отряхнули с ног,

Полдневно-средиземного пришельца

Полуденных средневековых снов.

Немилосердный век ломал бессильных

В железном веке, вздыбив на ножах,

Над сердобольным яростно бесились,

И вот теперь – нам никого не жаль.

                                      *  

              Безответность

Себя стесняясь, осторожным стал,

Убив в себе любовь и скрыв  надежду.

Где жизнью для поэта взор блистал,

Там все тебе запретно и нездешне.

Так с юности нас безответность бьет,

И глубоко в душе хоронишь чувство,

Чтоб не убил его насмешки лед.

И вот – внутри все сковано и черство.

Снисходит молодость – со стороны

На облысевшего, в заботах мелких.

Ему уже не надо той страны,

Что не ответит, не возьмет навеки.

                               *

Пахнут слепью весенней дворы,

И соседки душа – словно горлинка,

Мрет от грязи снаружи, внутри,

И в сосущем миру алкоголиков.

В этих криках на чьих-то мужей,

Своего проняв до печонок,

Та девчонка не снится уж ей,

Что была – только голос все звонок.

                   *

        Бабка-художница

Трагедия судьбы – избенки нищей.

Великое терпение и глад.

Там вырвано родное – в то огнище

Ушел - пресветлым утром! - муж-солдат.

Там бабы Любы время отшумело.

А нынешние – пуст и чужд их взгляд.

Кого б рядком – для слова, не для дела,

Ведь ей не много надо – был бы рад.

Какое ей богатство – серебристый

Туман над речкой, где стояла с ним,

И травы изумрудные, и чистый

Зеленый гнется лес – из той весны!

И снова силы юные, как прежде,

И страшной пустоты как будто нет,

И краски ль это, или взлет надежды

В последней и томящей тишине?                

*

Пусть трудно нам, но мы-то живы.

Пусть желчь еще, а не любовь.

Непроявленным негативом

Любовь заполнила собой

Всю нашу немочь отрезвленья,

Всю отстраненность от страны,

Чтобы, неверие развеяв,

Мы были близки и равны.

*

Я окружен энергий страстью

Предпринимательств частных  воль,

Другой пусть видит в этой трате

Себялюбивый скряги вопль!

                               *

Как хорошо вдруг осознать свой выбор!

Чтоб фатализм стал мигом бытия,

Чтоб из кумиров неподсудных выпер

Топор, что нас рубил, судьбой таясь.

*

Не понять ту высокую месть инородца

Мне - из нации, не сознающей обид.

Что же так затмевает всю жизнь, как в колодце,

И кровавою ль местью я буду убит?

Ведь не так это было в эпоху Челлини,

В итальянской заре ренессансных гордынь, -

Там не зверски б меня навсегда расчленили,

Прокололи бы шпагой удачи в теплынь.

Наша месть - из глубин ницшеанской эпохи,

Где не верит слабости стонущий дух.

Все чужое, и нет в окружающем Бога,

Ясен образ врага, но душа - не в ладу.                       

*

                Хиросима

Здесь сакура цвела совсем не нашим цветом,

И что сулила тонкая душа?

Пусть и тогда застыл во тьме завета

Воинственных восходов желтый шар.

И вдруг накрыло – будто не имела

Та жизнь внутри продления тепло,

Томящих одиночеств время, тлея,

Взорвалось в тупике, и вмиг сожгло.

Пузырится родное тело лавой,

Ослепшие – еще к реке бегут.

Последней вспышкой боли все застлало…

Потомков – нет, ту жизнь не сберегут.

А кто-то в шлемофон смеется бодро

Меж белых туч и в зябкой синеве,

Еще не зная про свою топорность,

И что безумьем встретит новый век.

                 В НАЧАЛЕ

                    Перед грозой

Под листвою аллеи-улицы – меркнет в глазах,

Темнота небывалого мира упала мгновенно!

Воздух первою зеленью, пылью пропах, -

Что-то помнит душа в этом темном лоне блаженном.

Это было! Как в раннем – глубокая теплая тень

Меж стандартных коробок домов, от времени грязных,

Это жизнь вернулась в начало, где нету потерь.

Это было! И не исчезнет напрасно.

                               *

Что же было? Затопленным светом,

Светом бухты, где нету утрат,

Небывало светило мне детство,

И сомненьям была не пора.

Там портовые краны гремели –

Незнакомый, пугающий гром.

Может быть, то железное время

Испугало на длительный срок.

Но была довоенная ясность

Нашей школы на склоне горы.

Чистоту отжатую классиков

Нам привили, от мук их закрыв.

И была любовь, слишком ранняя,

Первозданной, такой чистоты,

Что не может быть не  отравленной

Безответным веком простым.

                               *

Я вспоминаю: уже в начале

Надлом в душе, где холод повис.

В портовом городе синие дали –

Призыв – не в ту, что я прожил, жизнь.

Была амнистия. С парохода,

Из темных трюмов лились «зэка».

Не стало в городе вдруг прохода –

Ах, уголовный голодный оскал!

А наши, дружные, с ремзавода,

За железяки тоже взялись.

Фанаты били, резали с ходу,

А те, тверезые, злобу жгли.

Вдруг – автоматчики на фургонах!

Тупою силой – свинцом по врагу.

Закон незыблем – и уж в загонах

Рабы зализывали свой разгул.

Мы, дети ледового света челюскинцев,

Сновали меж штабелями в порту,-

Лежал там кто-то в рванье, без челюсти,

Засиневевший,  икал в поту!

А мы в жестоком страхе глазели,

И не жалели мы чужака.

То отчужденье, что в нас засело,

Казалось, в жизнь вошло на века.

                               *

И во мне был ужас – детской раны,

Когда боль сиротства в нас скулит.

Но всегда был связан с миром ранним

Рода, что спасет и сохранит.

Что же было в год послевоенный?

Мой побег из дома – в никуда,

Чтоб в семье хватило хлеба – ели,

И не умирали никогда.

И детдом – жестокий мир и взрослый

Дал мне выжить, смерти вопреки.

Время нас не бросило в сиротство,

Пусть и кто-то отнимал пайки.

                               *

     Щенок

Трын-трава ли – щенка забиячество?

Новой жизни безмерны поля.

Смыты боли прошлые начисто,

О, в тех урканьях беготня!

Но впервые он в боли – оставлен,

И шлепок непонятен, как мир,-

Поврежден механизмик хрустальный

Безоглядных, неслыханных вер.

Что так новорожденному страшно

В моих нежность забывших руках?

И нутру заскорузлому странно

Пребывать в неумелых врагах.

Он уполз и притих так ужасно

Всю вину открывая во мне,

Всю вину моей жизни неясной,

Столько сеющей боли во вне.

*

         Березовый лес

Мы выходим из улиц в сереньких зданьях,

За киоски из ярких дешевых пластмасс –

В белом снеге березовый лес долгожданный,

В голубом, в паутине вершинной, дымясь.

Лес березовый – белый аккорд бесконечный

Лона жизни, откуда силы беру.

Что бы ни было, как бы судьба не калечила,

Белый свет изначально в себе берегу.

                               *

Как душа отдыхает в «Двенадцатой ночи» Шекспира,

В вере счастливой, что все еще впереди!

Точно и не было в космос открытого мира,

Трудных столетий, глобальное зло породив.

Может быть, это душа напряженья не хочет,

Веря в развязки счастливые, в жизнь-карнавал,

Или время потерянный рай нам пророчит,

И эта вера бессмертна, вечно нова.

ПАМЯТИ ДОЧЕРИ

    На рынке

Поражают свежестью розовой туши,

Веселят роскошно парные куски.

Поросята белы, окровавлены уши, -

Как христосики, сняты с крестов – на лотки.

Чье-то мясо хваля: хорошо от склероза!

В шубах пара прошла, как будто в броне.

Ни намека сомнения, ни вопроса

(Жизнь в бездумно сосущем чреве – прочней).

Смотрит доченька в страхе: «Какая гадость!»

На костре опаленная шкура бела.

«Поскорее уйдем!»

«Ну что ты, не надо».

И такая боль за родную ожгла!

                                               *

Я в твою безмятежность каприза

Ухожу, как в иное смотрю.

Разве нет тебя, и с карниза

Я, лунатик, с тобой говорю?

Ты отрезана. Я, как обрубок.

Вот поляны солнечный миг.

Протянула козленочку руку,

И - от рожек наставленных - вскрик.

*

Схоронено мое горе,

Как Атлантида – на дно,

В глубины любви, которой

Достичь никому не дано.

Так искренно, так ненароком,

И грубо, кому не лень,

Так в душу лезут жестоко,

Что делают только больней.

И что ни слово – все мимо.

Сочувствие – ложь выдает,

По ране словами чужими,

Как будто булыжником, бьет.

Бездонна души Атлантида.

Друг друга нам не понять,

И тем, кого участь настигла

Такую же боль испытать.

*

Я выезжаю – возвращаюсь –

Куда? – из смявших стылых лет

Тропой у электрички таю

В родном – души извечный след.

Мы здесь сойдя, по-над кустами

Беспечно шли – из прошлых снов.

Лишь это, может быть, осталось,

Бесценное – в конце миров.

Все те же чудные приливы

И горькие – ребенок наш,

Под строгий голос мамы, сливы

Срывал нависшие с оград.

Мы никуда не делись с мамой,

И здесь - беспечная тропа.

Все те же мы – как надо мало,

Чтоб все вернулось к нам опять.

*

       Измайловский парк           

Отошедшая жизнь – наша молодость

У метро – осенним леском.

Твои ножки, не зная о холоде,

Словно в сказке, кружили легко.

Странно – я в полноте современной

Умираю в том дальнем лесу,

Словно жизнь твою горько, нетленно

За стволами в глубинах несу.

Отчего отпечатаны тропы

Безысходно знакомо – внутри?

Словно умер, и словно не тронут.

И бессмертье твое, как надрыв.

*

Проходят люди молча, стороной.

И только ты лишь знала – я иной.

Открыт всему, но и всему – глухой.

И только ты лишь знала – я иной.

Себя я подгонял под мир чужой.

И только ты лишь знала – я иной.

Не верил больше сам в себя порой.

И только ты лишь знала – я иной.

Весь холод жизни таял пред тобой,

Лишь потому, что знала – я иной.

Не будет на земле души такой,

Кто б знал, что я не этот, я – иной.

Проходит жизнь. Уйду я стороной.

И только ты лишь знала – я иной.

                               *

Я всегда это знаю: иной материк,

Вечно, вечно цветущий – была моя мама.

Но ушел градом Китежем, в сердце зарыт,

И всю жизнь его ищет душевная рана.

*

   Патефон

Ты, словно беду, завела патефон, -

Воскресла вся боль, когда были мы молоды.

Сладчайший голос, старинный бостон

Вернул всю любовь и все наши невзгоды.

                    *

Мне не нравится изнуренность

В ноше жизни, что всякий несет,

Пусть еще далека истощенность

Сил могучего корня забот.

Мне не нравится бездна тревожная,

Куда все безотрадней гляжу,

Словно в мире во всем - бездорожье,

Где полета не возрожу.

ИЗ СТИХОВ ОБ АМЕРИКЕ

Клойстерс

Вхожу в музей – средневековья глубь.

Где аскетизм? Глазам своим не верю –

Какая сила храм воздвигла здесь,

Чему любовь хвалу воздвигла стройно?

Взметенность сводов к светлым куполам,

И сад монастыря, в колоннах с лепкой листьев –

Какой любви покой в нем к жизни есть,

Так верящей в бессмертье – без сомнений?

А вот с младенцем дева на руках,

Но голова без нежного наклона –

Еще он не открыт, так глубоко

Самоотдачу, боль передающий.

И складки тоги  падая журчат,

и глаз невинность сельская, слепая,

И полнота округлая лица, -

Все выдает тепло семейных связей.

Приблизь глаза – наивный срез резца,

Но грубой деревяшки соразмерность

Так чудно то тепло передает,

Что нет сомнений – то немалый мастер.

А вот уже – кокетливость святой,

Фигуры крашеной, в изломах складки платья.

Как ткань небрежно брошена у ног!

Так первый менуэт крестьянский был неловок...

Чудён, с белками белыми, Гаспар,

Король испанских мавров, и другие,

То нежные, как женщины, то вдруг

Как лешие, что доброе приносят.

                                               *

Кинг Конг в Центральном парке

Как по-человечески смотрит –

Буддой на шине – Кинг Конг!

Растай лишь клетка – всю одурь,

Всю запертость жизни – в разгон!

В глазах красноватых – звериность

Природы – на сто городов,

Чтобы дотла разорить их,

Он мстить каждой порой готов.

Откуда же взяться собачьему

Знанью – не зло человек,

Откуда игрой отвечать тому,

Кто в клетку навеки упек?

А были – леса и поляны

И теплый мамы живот,

И первые к самке желанья

(Сейчас подошли – разорвет).

Они, как и мы, общинные,

В природе трайбом резвясь,

Им более материнская,

Чем людям, природная связь.

За прутьями клетки – гогочут,

Боятся глядеть напрямик.

- Гляди-ка, похож на Кинг Конга!

Кинг Конг, ну-ка, позу прими!

Он смотрит на толпы досужие –

Врожденное в темном мозгу

Зло мира из фильмов ужасов,

Или злоба святая к врагу?

         *

    Даунтаун – Бруклин – аэропорт

Порывалась душа – за глухие стены напротив,

лишь в просторах увидишь – материнству мира нету конца.

Отозвались – друзья. Им лишь скажется – ты не в настрое.

Прикатили в машине – развеять и мир показать.

И увидели синь другой стороны планеты,

человечьи скопленья великие, хватку за жизнь.

Даунтаун... На улице-рынке бельем полоскалась от ветра

вся дешевка нейлона и джинсов – помоек мира нажим.

Как упорны осколки этой безумной эпохи!

Эмигранты на «Яшке»* одесский Привоз развели –

и в рассеянии цепляются чертополохом,

начиная по-новой вдираться в бессмертья свои.

Купчик Коля и Левка из Ленинграда

одевают искусственным мехом великий народ,

только черная голь им мешает – торговлю сбивает и грабит:

- Эх, конвейер бы к вам, и – отправить их всех в Негроград!

«Люди в лодках»** не гибли –  несли с собой чайнатауны,

расцветает язык и мудрость Дракона в землях чужих

средь комьюнити, что не смешались оттаянно, -

Теплым родины сколком, а иначе – незачем жить.

Из змеиных клубков, чьи куски не срослись, не зализаны,

из болящих осколков живых бессмертных лавин

вылетаем на волю хайвэя – шоссе у залива,

на гигантские замыслы, без заборов, как у любви.

Лишь залив океана – вечная слепь обновлений,

лишь ажурный мост Веразано –  решеткой строенья пространств.

Ах, какие развязки! На поворотах движенье

гнет опасно в своих человечьих контурах нас.

Суперсоник «Конкорд», утконосый ублюдок грядущего,

проревел, окрестным жителям враг.

Это аэропорт «Джи. Эф. Кей» – хрустальным сердцем, дающим

Кровь артериям мира, в чужих, непонятных руках.

____________________________________

* Улица Очард стрит – одна из основных барахолок Нью-Йорка

** Китайские эмигранты

                                               *

День Колумба

Кто хватился – праздновать день Колумба? И крики: «Земля!»

ликованьем спасения в слепящих просторах Нового Света

и теперь все живут в сотнях комьюнити, ежегодно и пышно

проходящих парадом вдоль Пятой, богаче иной страны, авеню.

С ними вместе она, в торжестве своих небоскребов –

концернов и шопинг-центров,

во всемирном братстве Уитмена –  в связи с Европой, Азией,

Ближним Востоком, модельерами Лондона, Парижа и Рима,

радиоэлектронным бумом Японии, Гонконга, Тайваня и Южной Кореи,

барахолками мира – дешевым бизнесом мафии,

гениальными творцами витрин – окон в суперреальные сферы.

Как прочна еще Пятая авеню –

в старом праве обмена стеклянных бус на индейское золото,

здесь витает, как террорист, чужая, без жалости, новая эра.

Но уже торжествами свобод – 

текущие эти комьюнити с пустыми горластыми лозунгами.

Вот колледжи – глубинная прочность жива! –

в киверах старинных с хвостами,

в ментиках и трико, вскидывая задорно колени.

В изумрудных цветах ностальгии – ирландцы:

«Англичане – вон из Ирландии!»

Итальянцы: «Нас 120 миллионов рассеяно в мире!»

Пуэрториканцы: «Свободу Пуэрто-Рико!»

Общество за права животных:

«Запретить испытания туши «Ревлон» на кроликах!»

Маршируют монахини: «В последние дни мира – спасение в боге!»

Но уверенно бьют барабаны вечный ритм ликованья в единстве,

и на лицах нет и следа отторженья от мира.

Это вечная юность человечества знает о счастье.

                                               *

    Встреча

Паб в Нью-Йорке, мерцающий погребок – лимбо в дымном уюте,

где вот-вот рассеется грубая жизнь, в объятии небывалых доверий,

И – открытье обмана в вежливом терпении официантки,

отпугнувшее наше доверие – Фрэн и мое.

То доверье любви было как будто врожденным,

вне преград языка, что могли превратить объяснения в стыд,

вне корней из разных миров – ее шведско-ирландских

И моих русско-украинских, хунхузских и польских кровей –

вне корней несравнимых,

не ведающих о мире других растущих корней.

Спор о мире нищих и богачей, преступлений на Амстердам авеню.

- Что же делать – издержки свободы, - сказала спокойно и гордо.

Вышли и, не глядя, разошлись в разные стороны.

Вернуться к списку разделов